Дьяченко Д.С. (г. Барнаул). Роль образа Чингисхана в формировании имиджа Монголии

Препринт

 Аннотация. Статья посвящена роли образа Чингисхана в формировании имиджа современной Монголии. Этот образ работает сразу в двух направлениях: внутри страны он сплачивает нацию и поддерживает чувство гордости, а вовне служит узнаваемым брендом, по которому Монголию отличают от соседей. Ключевая идея в том, что в обоих случаях используется не реальная личность завоевателя, а специально отобранный, «отредактированный» образ, очищенный от неудобных черт и наполненный нужными смыслами. Через понятия «фигура воспоминания» и «политика памяти» показано, как менялось отношение к хану: от сдержанно-критической оценки в социалистическую эпоху до его стремительного возвращения на рубеже 1980 – 1990-х годов и последующей «чингисханизации». Особое внимание уделяется конкретным способам создания этого образа: государственной символике и денежным купюрам, названиям аэропорта и улиц, праздникам и наградам, памятникам в Улан-Баторе и Цонжин-Болдоге, а также новым шагам 2020-х годов, включая указ о почитании канонического портрета и открытие музея Чингисхана. В итоге именно избирательность и управляемость образа делают его удобным политическим инструментом, который укрепляет власть внутри страны и продвигает Монголию за её пределами.

 Ключевые слова: Чингисхан, имидж Монголии, политика памяти, фигура воспоминания, чингисханизация, национальная идентичность, нациестроительство, постсоциализм.

Diachenko D.S. (Barnaul). The Role of Genghis Khan in Shaping the Image of Mongolia

Abstract. The article is devoted to the role of the image of Genghis Khan in shaping the modern image of Mongolia. This image works in two directions at once: inside the country it unites the nation and sustains a sense of pride, while abroad it serves as a recognizable brand that sets Mongolia apart from its neighbors. The key idea is that in both cases what is used is not the real personality of the conqueror but a specially selected, «edited» image, cleansed of inconvenient traits and filled with the required meanings. Through the concepts of the «figure of remembrance» and the «politics of memory», the article shows how attitudes toward the khan changed: from the restrained, critical assessment of the socialist era to his rapid return at the turn of the 1980s and 1990s and the subsequent «Chinggisization». Particular attention is paid to the specific means of creating this image: state symbols and banknotes, the names of the airport and streets, holidays and awards, the monuments in Ulaanbaatar and Tsonjin Boldog, and the new steps of the 2020s, including the decree on venerating the canonical portrait and the opening of the Genghis Khan Museum. Ultimately, it is the selectivity and controllability of the image that make it a convenient political tool, one that strengthens power at home and promotes Mongolia abroad.

Keywords: Genghis Khan, image of Mongolia, politics of memory, figure of remembrance, Chinggisization, national identity, nation-building, post-socialism.

 

Среди исторических деятелей, способных в одиночку нести на себе образ целой страны, Чингисхан занимает особое место. Существуют фигуры, чьё имя становится своего рода визитной карточкой нации, но мало где эта связь оказывается настолько прочной, как в случае Монголии. Для современного монгольского государства основатель империи это не просто один из персонажей национального пантеона, а смысловой центр, вокруг которого выстраиваются и внутреннее самосознание граждан, и тот образ, который страна транслирует во внешний мир. Имя хана встречается в государственной символике и на денежных купюрах, в названиях аэропорта, университета и гостиниц, в туристической рекламе и в повседневной риторике. Представить сегодняшнюю Монголию вне этого имени практически невозможно, и сама эта невозможность является результатом не стихийного хода истории, а вполне осознанной работы.

Цель настоящей статьи – показать, как образ Чингисхана выполняет функцию «знаковой фигуры», формирующей имидж Монголии. Под имиджем здесь понимается двусторонняя конструкция. С одной стороны, это внутренний образ, обращённый к собственным гражданам и работающий на консолидацию нации, на чувство общей гордости и преемственности. С другой стороны, это внешний бренд – то, по чему страну узнают, отличают от соседей и оценивают за рубежом. Принципиальный тезис состоит в том, что в обеих этих функциях задействована не реальная историческая личность хана со всей её сложностью и противоречивостью, а намеренно отобранный, «отредактированный» образ, очищенный от неудобных черт и насыщенный нужными смыслами. Именно эта избирательность и превращает фигуру Чингисхана в эффективный инструмент построения имиджа: с реальным завоевателем, чьё имя у многих народов связано с разрушением, работать гораздо труднее, чем с символом мудрости, единства и государственной мощи.

В центре анализа данной темы находится понятие «фигура воспоминания», под которым понимается исторический деятель, ставший благодаря политике памяти символом и опорой национальной идентичности. Особенно показательно это для постсоциалистических государств, где после смены идеологических ориентиров возникала острая потребность найти новые символические основания [1, c. 220]. В этой логике значимым оказывается не то, каким Чингисхан был на самом деле, а то, каким его делают сегодня и для каких целей. Дальнейший анализ касается не столько исторического хана, сколько его современного образа как продукта целенаправленного конструирования. При таком взгляде культурное и патриотическое измерение явления оказывается тесно связано с интересами власти, вопросами общественной мобилизации и внешнеполитического позиционирования страны.

Стоит отметить, что связь Чингисхана с монгольской идентичностью имеет глубокие исторические корни, не сводимые к современному политическому конструированию. Уже в имперский период именно линия Борджигидов (род, к которому принадлежал Чингисхан) служила связующей основой для географически разрозненных монгольских групп, а сам хан и его потомки воспринимались как имеющие божественное происхождение. После распада империи Чингисхан стал объектом особого религиозного культа, центром которого было святилище в Ордосе с его предполагаемыми реликвиями [2, p. 24]. Иными словами, фигура хана и до новейшего времени не была забытой страницей истории, а оставалась элементом коллективной памяти и сакральной топографии монгольского мира. Это важно для понимания того, что современная политика памяти не создаёт образ хана с нуля, а работает с уже существующим символическим материалом, перестраивая и переосмысляя его под новые задачи.

Чтобы оценить масштаб нынешнего культа, необходимо вспомнить, с чего всё начиналось в новейший период. В социалистическую эпоху образ Чингисхана был скорее проблемой, чем ресурсом. Официальная советская трактовка делила его деятельность на два периода: ранний, когда он выступал как талантливый объединитель племён и основатель государства, и поздний – период внешней экспансии и захватнических войн, который оценивался однозначно негативно. Подчёркивалось, что завоевательная политика отвечала прежде всего интересам феодальной верхушки и в конечном счёте затормозила развитие самой Монголии [3, с. 60–61]. Хан, таким образом, представал фигурой двойственной: его государственные заслуги признавались, но общий баланс оценок склонялся в сторону осуждения.

При этом ранний этап становления советской власти создавал и более специфические трудности. Уже сразу после революции 1921 года новой власти пришлось решать практическую проблему: как уничтожить аристократический класс, претендовавший на прямое происхождение от Чингисхана, не уничтожив при этом саму монгольскую государственность, легитимность которой во многом опиралась именно на эту линию. Одним из решений стала отмена в 1925 г. употребления родовых и клановых имён – мера, в результате которой через два-три поколения многие монголы попросту забыли свою клановую принадлежность [2, p. 25]. На этом фоне социалистическая идеология начала выстраивать новую идентичность, основанную на воспевании монгольской земли и революционных героев, а не правящего рода.

Вместе с тем было бы упрощением сводить всё к полному запрету. Точнее говорить о жёстких рамках допустимого. Научное изучение деятельности хана не пресекалось, и его имя не исчезало из исторических работ полностью; пресекались именно попытки придать памяти о нём всенародный, праздничный, эмоционально заряженный характер. Граница проходила не между «помнить» и «забыть», а между академическим упоминанием и живым национальным чувством. Показателен эпизод 1962 г., когда попытка отметить 800-летие со дня рождения хана обернулась обвинениями в «излишнем национализме» и партийными взысканиями для организаторов, вплоть до отстранения от должности секретаря ЦК Тумур-Очира [2, p. 26]. Этот случай показывает, что государство допускало, что Чингисхан может быть предметом исторического исследования, однако не признавало его объектом почитания.

Эту сдержанность невозможно понять вне более широкого контекста. На протяжении нескольких десятилетий монгольский идеологический проект во многом воспроизводил внешний образец, перенимая чужие политические и культурные схемы. Отказ от возвеличивания Чингисхана был органичной частью заимствования: фигура хана-завоевателя плохо сочеталась с риторикой союза и дружбы, поскольку у северного соседа его имя ассоциировалось с тяжёлым историческим опытом подчинения. Система образования закрепляла образ хана как феодального правителя, не заслуживающего восхваления, и с каждым новым поколением живая память о нём истончалась, превращаясь в нечто далёкое и отвлечённое [4, p. 844]. К концу социалистической эпохи Чингисхан оставался скорее фигурой учебника, чем символом, способным вызывать гордость.

Перелом пришёлся на конец 1980-х – начало 1990-х гг. и оказался стремительным. На волне демократизации и быстро нараставших антисоветских настроений Чингисхан вернулся в публичное пространство. Одним из конкретных требований молодых монгольских демократов в их борьбе с коммунизмом стала именно реабилитация хана. Юбилейные торжества 1990 г., посвящённые 750-летию «Сокровенного сказания монголов», стали мощным катализатором: была выпущена памятная серия марок, поставлены балет и опера, а сама конференция превратилась в выплеск долго подавлявшейся гордости. В 1991 г. президент П. Очирбат восстановил употребление родовых имён, и более шестидесяти процентов граждан выбрали для себя имя Борджигин – клана Чингисхана [2, p. 27–28]. Цифра говорит сама за себя: тяга к восстановлению родовой связи с великим прошлым оказалась массовой, и государство получило в распоряжение готовый ресурс, даже не требующий «навязывания сверху».

Логика такого возвращения предельно понятна, прежняя идентичность рухнула вместе с социалистическим строем, образовавшийся вакуум требовал заполнения, и единственным очевидным ресурсом оказалось досоциалистическое прошлое. «Настоящим монголом» отныне объявлялся не строитель социализма, а наследник великой исторической традиции – и персонификацией этой традиции, естественно, стал основатель империи. Однако важно подчеркнуть, что это возвращение не было стихийным. Восхищение Чингисханом не возникло само собой – его пришлось заново производить, направлять и культивировать, и главным субъектом этой работы выступило государство [4, p. 844]. Для обозначения данного процесса в литературе закрепился ёмкий термин «чингисханизация» – внедрение внеисторического образа хана во все сферы жизни общества как сознательная технология формирования национального единства [5, с. 166].

Политика памяти началась с пересборки государственной символики. Стране было возвращено историческое название Монгол Улс, восстановлены древние знамёна-бунчуки, используемые ныне как официальные символы на торжественных церемониях [5, с. 167]. Изображение Чингисхана заняло место на денежных купюрах, превратив хана в фигуру, с которой гражданин сталкивается ежедневно в самых будничных ситуациях [3, с. 61], а в 2002 г. была учреждена и высшая государственная награда его имени – орден Чингисхана. Затем «чингисханизация» распространилась на инфраструктуру и топонимику: имя хана получили главный аэропорт страны, учебные заведения, гостиницы и многочисленные коммерческие марки [6].

Особенно показателен сюжет с «изобретением» даты рождения хана. Поскольку точный день его появления на свет не зафиксирован ни в одном историческом источнике, государство пошло на примечательный шаг: специально образованная рабочая группа фактически назначила эту дату, после чего она была официально закреплена и объявлена общенациональным праздником – Днём национальной гордости [7]. Реальный, исторический Чингисхан в такой системе отходит на второй план, куда важнее оказываются ценности, которые он призван собой воплощать.

Стоит специально оговорить, что культ при этом не выглядит грубо навязанным сверху, и в этом одна из причин его действенности. На поверхности создаётся впечатление, будто нация переизобретает себя сама снизу, предприниматели превращают хана в коммерческий бренд, музыканты посвящают ему песни, энтузиасты выстраивают вокруг его имени новые ритуалы. Однако за этим многообразием просматривается единый смысловой источник – государство, задающее общую рамку, внутри которой и разворачиваются частные инициативы [4, p. 844].

Концентрированным выражением всей этой символической политики стал монумент Чингисхана, установленный перед Дворцом правительства в Улан-Баторе и открытый в 2006 г. к 800-летию основания монгольского государства. Значение этого памятника невозможно понять, не учитывая, что именно он собой заменил: ранее на этом месте находился мавзолей социалистических вождей – Сухэ-Батора и Чойбалсана [4, p. 845]. Замена погребального сооружения лидерам недавнего прошлого на величественную фигуру средневекового основателя империи – не косметическое обновление городского пространства, а наглядное, физически воплощённое заявление о смене идеологических оснований государства.

Существенны и детали его художественного решения. Чингисхан изображён сидящим, в традиционном облачении, без привычных доспехов и оружия – подчёркнуто мирно и величественно [4, p. 846]. Это решение резко контрастирует с другими известными памятниками хану, где он предстаёт грозным воином на коне в полном вооружении. Отказ от темы насилия и завоевания не случаен, он переносит акцент с хана-покорителя чужих земель на хана – мудрого правителя и устроителя собственного народа. Перед глазами зрителя оказывается визуальная редактура исторической памяти, в которой из сложной биографии завоевателя аккуратно изъято всё, что могло бы вызвать неоднозначные чувства.

Конный памятник, открытый в 2008 г. в местности Цонжин-Болдог, примерно в полусотне километров к юго-востоку от Улан-Батора, представляет иной образ хана. Здесь он представлен всадником, опирающимся на золотой кнут и обращённым на восток, к предполагаемому месту своего рождения [8, c. 208]. Сорокаметровая фигура из двухсот пятидесяти тонн нержавеющей стали стала крупнейшей конной статуей в мире и ядром обширного туристического комплекса. Если столичный монумент работает на внутреннюю консолидацию, то монументальный всадник на открытом плато адресован прежде всего внешнему зрителю и превращает образ хана в зрелищный туристический бренд.

В 2020-е гг. политика закрепления Чингисхана как основы имиджа Монголии не только не свёртывается, но набирает обороты. Знаковым решением стало издание в 2022 г., в год очередного юбилея, указа о почитании канонического портрета Чингисхана, согласно которому его изображение должно быть размещено во всех государственных, образовательных учреждениях, дипломатических миссиях, а каждой семье рекомендовано иметь такой портрет дома [9]. Указ был оглашён во время открытия главного национального праздника страны. В том же ряду – проведение крупной международной научной конференции, посвящённой «миру Чингисхана», и объявление о создании отдельной ассоциации по изучению хана, что фактически придаёт «чингисхановедению» статус самостоятельной отрасли знания [10].

Завершающим аккордом этой линии стало строительство в столице отдельного музея Чингисхана. Решение о его создании было принято правительством в 2019 г., а торжественное открытие состоялось 11 октября 2022 г. и было приурочено к 860-летию со дня рождения хана. Девятиэтажное здание площадью около 11 тысяч квадратных метров возведено на месте прежнего Музея естественной истории, в непосредственной близости от Дворца правительства, что показательно в свете символизма государственной идеологии. Экспозиция включает порядка 12 тысяч экспонатов, более 90% из которых оригиналы, охватывающие всю историю монгольской государственности от хуннской эпохи до XX в., встраивая Чингисхана в длинную линию преемственности.

Внутренняя функция образа – консолидация нации, дополняется не менее значимой внешней функцией, связанной с продвижением страны на международной арене. В официальной риторике высшего руководства образ хана последовательно подаётся в одном ключе, как «прогрессора» средневековой Евразии, созидателя цивилизации и устроителя мира. Такая трактовка представляет собой сознательно одностороннюю интерпретацию, в которой завоеватель превращается в просветителя и миротворца. Характерно, что в современном монгольском публичном, научном и политическом дискурсе вопрос об объективном, неэмоциональном осмыслении личности хана фактически не ставится, а иные взгляды могут восприниматься как угроза национальной идентичности и даже как личное оскорбление [11, с. 57]. Образ, ставший основой национальной гордости, перестаёт быть предметом обсуждения и приобретает черты сакрального, почти религиозного характера.

Подобная ситуация несёт в себе и определённые риски. Зарубежные авторы и государства, обращаясь к фигуре Чингисхана, нередко проецируют на него собственные системы ценностей, что может искажать сам процесс монгольского переосмысления своей истории. Отдельная проблема связана с тем, что соседние государства, прежде всего Китай, активно присваивают наследие хана: на территории Внутренней Монголии существует крупный мемориальный комплекс в Ордосе, а сам Чингисхан подаётся в китайском нарративе как «китайский национальный герой» [2, p. 32–33].

Монгольский опыт хорошо считывается и в сравнительной перспективе. Сходную стратегию демонстрируют другие постсоциалистические государства, обратившиеся после смены строя к фигурам великих правителей прошлого как к опорам новой национальной мифологии. При всех различиях культурных и исторических традиций логика оказывается общей: возвращение к символам имперского прошлого создаёт устойчивую платформу национального самосознания и одновременно служит инструментом легитимации действующей власти, причём такие фигуры закрепляются не только в официальном нарративе, но и во всей институциональной, образовательной и визуальной среде, через памятники, музеи, праздники, награды и учебники [12, с. 89–90].

Подводя итог, можно сделать несколько выводов. Образ Чингисхана в современной Монголии это не спонтанное продолжение исторической памяти, а сознательно сконструированный идеологический ресурс, в работе которого участвует не реальная личность, а её тщательно отредактированная версия, очищенная от неудобных черт. При этом данный ресурс опирается на реальное историческое и культурное основание: связь монгольской идентичности с фигурой хана и его родовой линией сложилась задолго до XX в., и современная политика памяти лишь актуализирует этот глубинный пласт под новые задачи. Образ выполняет двойную функцию: внутри страны он консолидирует нацию, формирует чувство гордости и преемственности, обеспечивает легитимность власти, а вовне – служит мощным и узнаваемым брендом, продвигающим Монголию на фоне крупных соседей. Именно избирательность и управляемость этого образа делают его столь эффективным, государство сохраняет в нём то, что работает на консолидацию и привлекательность, и отодвигает в тень то, что способно расколоть общество или испортить впечатление. Чингисхан являет собой почти идеальный пример того, как «знаковая фигура» прошлого превращается в действующий инструмент формирования имиджа страны в настоящем.

Библиографический список 

1. Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М. : Языки славян. культуры, 2004. 368 с.
2. Campi A.J. Mongolian Identity Issues and the Image of Chinggis Khan // Mongolian and Tibetan Quarterly. 2006. Vol. 16, № 3. P. 23–34.
3. Зимин О.И. Чингисхан как символ этнической идентификации Монголии в глобализирующемся мире // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Философские науки. 2013. № 1. С. 60–65.
4. Myadar O. The Rebirth of Chinggis Khaan: State Appropriation of Chinggis Khaan in Post-socialist Mongolia // Nationalities Papers. 2017. Vol. 45, № 5. P. 840–855.
5. Тайшанова С.Т., Ольчикенова Г.К. Образ Чингисхана и его роль в национальной идеологии Монголии // Вестник Евразийского национального университета имени Л.Н. Гумилева. Серия: Политические науки. Регионоведение. Востоковедение. Тюркология. 2023. № 4 (145). С. 165–173.
6. New International Airport Opens in Ulaanbaatar, Mongolia // TravelNewsAsia [website]. URL: https://www.travelnewsasia.com/news21/57-ChinggisKhaan.shtml (accessed: 29.05.2026).
7. President Issues Decree to Support Mongolian History Studies // MONTSAME [website]. URL: https://montsame.mn/en/read/355131 (accessed: 29.05.2026).
8. Щербанова Е.Е. Мемориальный комплекс Чингисхана как символ возрождения современной Монголии // Дневник Алтайской школы политических исследований № 39. Современная Россия и мир: альтернативы развития (Историко-культурное наследие и формирование имиджа региона) : сборник научных статей / под ред. Ю.Г. Чернышова. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2023. С. 204–212.
9. The State Supreme Decoration, Order of Chinggis Khaan, Conferred Upon the Morin Khuur Ensemble // MONTSAME [website]. URL: https://montsame.mn/en/read/331292 (accessed: 29.05.2026).
10. “Chinggis Khaan: How Mongols Changed the World” Exhibition Opens in Mongolia // MONTSAME [website]. URL: https://montsame.mn/en/read/347054 (accessed: 29.05.2026).
11. Терентьев В.И. Образ Чингисхана как идеологический ресурс политического руководства Монголии: материалы 2022 года // Восточный вектор: история, общество, государство. 2022. Вып. 1. С. 53–59.
12. Дьяченко Н.В. «Фигуры воспоминания» Чингисхан и Амир Тимур: сравнительно-политический анализ мемориальных образов в политическом дискурсе Монголии и Узбекистана // Известия Иркутского государственного университета. Серия: Политология. Религиоведение. 2025. Т. 53. С. 80–91.