Папашвили Г.З. (г. Барнаул). Крис Паттен и политический имидж Гонконга в переходный период: роль последнего губернатора в формировании глобального бренда территории

Препринт

Аннотация. Передача суверенитета над Гонконгом в 1997 г. представляет собой нетипичный постколониальный транзит, при котором институциональная неопределенность Совместной декларации о Гонконге 1984 г. и Основного закона 1990 г. превратила конструирование международного образа территории в ключевое измерение символической политики. На основе историко-институционального, политико-дискурсивного анализа и теории «эффекта переноса» в статье показано, что электоральные реформы 1992 г. стали точкой бифуркации, трансформировавшей дипломатический тупик в ресурс символической политики. Публичная риторика губернатора К. Паттена конституировала ценностную триаду «верховенство права – политическая автономия – демократическая подотчетность» как устойчивое ядро гражданской идентичности территории. Официальная стратегия «Brand Hong Kong» институционализировала это наследие, однако демонтировала его гражданское содержание в пользу коммерциализации. Последующая интеграция Гонконга с материковым Китаем в контексте брендингового дискурса вскрыла структурную уязвимость бренда, лишенного укорененности в подлинных политических практиках. Результаты демонстрируют, что устойчивость территориального бренда определяется его институциональной конвертируемостью, а не персональным харизматическим ресурсом лидера-агента.

Ключевые слова: Гонконг, КНР, территориальный брендинг, символическая политика, эффект переноса, постколониальный транзит, китайско-британские отношения.

 Papashvili G.Z. (Barnaul). Chris Patten and Hong Kong’s Political Image in the Transitional Period: the Role of the Last Governor in Formation of the Territory’s Global Brand

 The 1997 handover of Hong Kong represents an atypical postcolonial transition in which the normative ambiguity of the Sino-British Joint Declaration (1984) and the Basic Law (1990) made place image construction a primary arena of symbolic politics. Drawing on historical-institutional analysis and spillover effect theory, the article demonstrates that Patten’s 1992 electoral reforms constituted a critical juncture that converted a diplomatic impasse into a symbolic-political resource, with the governor’s public rhetoric instantiating the value triad of rule of law, political autonomy, and democratic accountability as the foundation of Hong Kong’s civic identity. The official «Brand Hong Kong» strategy (2001) attempted to institutionalize this legacy while stripping it of civic content in favor of commercial descriptors; the subsequent mainlandization of branding discourse exposed the brand’s structural vulnerability once severed from the political practices that had sustained it. The findings substantiate a broader proposition: the resilience of a place brand is determined by its institutional convertibility, not by the charismatic resources of its originating leader.

Keywords: Hong Kong, PRC, place branding, symbolic politics, spillover effect, postcolonial transition, Sino-British relations.

 

Введение. В историографии транзита Гонконга доминируют дипломатическая история и неоинституционализм, реконструирующие структурные асимметрии переговорного процесса и квалифицирующие реформы Криса Паттена как институциональную конверсию (системную трансформацию режимов политического взаимодействия) в категориях «зависимости от предыдущего развития» («эффекта колеи»; англ. path dependence) в китайско-британских отношениях [1–4], конструктивистские исследования территориального брендинга, трактующие имидж «Мирового города Азии» (англ. Asian World City; далее – AWC) как продукт риторического маневрирования элит при одновременной маргинализации гибридной культуры и интерпретирующие постколониальный локализм в Гонконге как сдвиг от этнокультурной к гражданской модели самоопределения [5–9], а также политическая имиджелогия с теорией «эффекта переноса», отечественными типологиями «позиционного» и «поведенческого» лидерства и концептом культурной дистанции как переменной-модератора [10–13]. Однако функция К. Паттена как субъекта публичной коммуникации и агента формирования долгосрочного символического капитала в условиях суверенного транзита остается за пределами существующих моделей.

Цель исследования – выявление механизмов конструирования политического имиджа Гонконга в 1992–1997 гг. и «эффекта переноса» личной риторики, этоса подотчетности и харизмы К. Паттена на генезис, институционализацию и последующую эрозию долгосрочного глобального бренда территории.

Дизайн исследования объединяет историко-институциональный анализ в парадигме переходного периода (для интерпретации реформ 1992 г. как точки бифуркации и объяснения структурной нежизнеспособности институциональной конверсии), политико-дискурсивный анализ корпуса публичной риторики губернатора (для идентификации маркеров «rule of law», «decency», «way of life», «widest democratic participation» и реконструкции механизма конституирования гражданской идентичности) и теорию транзитивности имиджа – «эффект переноса» Д. Ингенхофф и С. Кляйн [10] – для моделирования переноса атрибута «integrity» (честности / добросовестности) на восприятие территории и последующей деградации бренда AWC при утрате институциональной укорененности символического капитала.

 Результаты. Институциональный тупик и смещение парадигмы: от дипломатии к символической политике. Совместная декларация 1984 г. закрепила за Гонконгом статус Специального административного района с «высокой степенью автономии», однако отсутствие строгих определений понятий «выборы» и «консультации» создало устойчивую зону конституционной двусмысленности, воспроизведенной Основным законом 1990 г. Зафиксировав «конечную цель» всеобщего избирательного права в статьях 45 и 68, последний намеренно уклонился от сроков и механизмов ее достижения [2, с. 3; 4, с. 118–119]. Структурная асимметрия разработки документа (39 из 59 членов комитета представляли материковый Китай, тогда как среди гонконгских делегатов лишь двое относились к демократическому лагерю) изначально исключала паритетное нормотворчество [2, с. 3].

Именно в этих рамках назначение К. Паттена стало точкой бифуркации, радикально переориентировавшей переговорную логику и публичный имидж территории. 7 октября 1992 г. губернатор представил пакет электоральных реформ, максимально расширявших избирательную базу без формального нарушения Основного закона. Упразднение корпоративного голосования (~2% населения) в пользу системы «одно место – один голос» позволило охватить 2,7 млн работающих избирателей [14, с. 44–46; 18, с. 437–438]. Пекин квалифицировал инициативы как нарушение Совместной декларации и Основного закона [18, с. 434–435], поскольку в их основе лежало непримиримое концептуальное расхождение в том, что британская представительная демократия, измеряемая масштабом электорального участия, вступала в прямое противоречие с китайской консультативной моделью, в которой репрезентативность определяется квотированным распределением мест между отраслевыми элитами [18, с. 436; 4, 2024, с. 144]. После семнадцати безрезультатных раундов переговоров Паттен в одностороннем порядке провел реформы через Законодательный совет (утверждены 30 июня 1994 г.), что завершилось победой оппозиции на выборах 1995 г. и немедленным учреждением Пекином Временного законодательного совета взамен избранного парламента [2, с. 8; 18, с. 435–436; 4, с. 120–123].

Институциональный тупик стал катализатором парадигмального сдвига: невозможность реализовать реформы через кулуарную дипломатию вынудила губернатора перенести политический процесс в открытое публичное пространство. На институциональном уровне это выразилось в разделении Законодательного и Исполнительного советов Гонконга, введении формата «бесед с губернатором» и демонтаже структуры OMELCO (осуществлявшей содействие трансформации Законодательного совета в более представительный институт), т.е. мерах, обеспечивших управленческую автономию законодательной власти [14, p. 41–43]. На уровне гражданской коммуникации программа «Performance Pledges» концептуализировала граждан как «клиентов», а совокупность административных стандартов сформировала «культуру сервиса», транслировавшую принцип подотчетности непосредственно на международный имидж территории [14, p. 35–37]. В дискурсивном измерении риторические конструкции («rule of law», «widest democratic participation», «safeguard Hong Kong’s way of life») легитимировали реформы через прямую апелляцию к локальной гражданской идентичности, артикулируя демократизацию не как абстрактный идеал, но как утилитарный инструмент защиты инвестиций от «произвольных политических решений, принимаемых по прихоти» [14, p. 40]. Таким образом, институциональный тупик конвертировался Паттеном в механизм символического брендинга. Борьба за электоральные процедуры трансформировалась в публичное конструирование Гонконга как территории верховенства права и демократической подотчетности – образа, адресованного уже не Пекину, а глобальной аудитории.

Эффект переноса: конструирование бренда территории через призму личной харизмы. «Эффект переноса» подразумевал перенос компетентности, честности и харизмы политического лидера на восприятие представляемой им территории [10, p. 4523], который в случае Паттена обрел конкретные институциональные формы. Назначение кадрового политика, бывшего члена Кабинета министров, а не карьерного дипломата, повлекло радикальную смену коммуникационных форматов: демонстративный отказ от губернаторской церемониальной формы (включая шлем со страусиными перьями) сигнализировал о несовместимости колониальной репрезентации с современным обликом территории [15, p. 52–53; 16, p. 31–32]. Демонтаж колониальной символики сопровождался альтернативными форматами публичного присутствия: регулярными «прогулками» по рабочим районам, интерактивными эфирами на канале RTHK и публичными сессиями «вопросов и ответов» с участием до 1200 человек [16, p. 50, 86–87, 431]. Причем Паттен принципиально публиковал предложения по реформам до их согласования с Пекином, превращая переговорную прозрачность из дипломатического инструмента в имиджевый, когда персональный бренд открытого и принципиального политика напрямую становился брендом территории [16, p. 84].

Важнейшим механизмом этой транспозиции служила риторическая деконструкция господствующих нарративов. Отвергая метафору Дж. Хау о «бесценной вазе династии Мин», редуцировавшую Гонконг к фактору хрупкости китайско-британских отношений [15, p. 102], Паттен продвигал альтернативный нарратив Гонконга как ценностного моста между Востоком и Западом. Исключительность транзита описывалась через метафору «стыковки в открытом космосе». В отличие от стандартной деколонизации («запуска спутника» на независимую орбиту) Гонконг должен был, по изречению Паттена, состыковаться с тоталитарным режимом, от которого значительная часть его населения прежде бежала [16, p. 37]. Апроприация китайского концепта «трехногой табуретки», применявшегося для исключения Гонконга из двусторонних переговоров, позволяла, в свою очередь, артикулировать самостоятельную политическую субъектность территории в самом дипломатическом дискурсе противника [15, p. 33; 16, p. 130].

Апогеем символической политики стала прощальная церемония 30 июня 1997 г. на набережной Тамар – событие с высокой степенью намеренного драматизма [16, p. 526]. Апеллируя к кредо Джека Лондона, Паттен уподобил Гонконг «великолепному метеору», предпочитающему сгореть в ярком пламени «сухой гнили» спящей планеты, «история встанет и будет аплодировать». Финальный визуальный ряд со спуском британского флага и отплытием яхты «Британия» под патриотическую шотландскую мелодию «Highland Cathedral» замкнул цикл медийного конструирования [16, p. 526–529]. Совокупность публичных, риторических и церемониальных практик трансформировала локальный транзит в глобальное медийное событие, закрепив за брендом Гонконга ценностную триаду «верховенство права – политическая автономия – демократическая подотчетность». Эта коммодификация демократического дискурса (превращение его в товар) конституировала символический капитал, институционализацию которого предстояло осуществить уже в постколониальную эпоху.

Институционализация имиджа: генезис и деконструкция «Мирового города Азии». Символический капитал 1992–1997 гг. не был автоматически транслирован в постколониальную архитектуру брендинга. Между ценностной рамкой эпохи Паттена и официальной стратегией администрации САР присутствует принципиальный содержательный разрыв. Институциональный каркас складывался начиная с 1996 г., когда Департамент информационных услуг Гонконга инициировал стратегию предотвращения восприятия последнего как «очередного китайского города» [6, p. 48]. После учреждения Комиссии по стратегическому развитию и публикации отчета «Bringing the Vision to Life» (в феврале 2000 г.) официальный запуск кампании «Brand Hong Kong» состоялся в мае 2001 г. на форуме «FORTUNE» перед аудиторией более 500 бизнес-лидеров, закрепив позиционирование территории как «Мирового города Азии» [5, p. 211–213; 6, p. 49; 7, p. 35].

Параметры официального бренда были выстроены преимущественно на коммерческих основаниях. Визуальная айдентика агентства «Burson-Marsteller» (стоимостью 9,3 млн гонконгских долларов) воспроизводила образную логику Паттена, демонтируя ее ценностное наполнение. Дескрипторы кампании сводили демократическую риторику переходного периода в пользу «Ценностей Центрального района» Гонконга – экономической эффективности и коммерческого капитала [5, p. 212; 6, p. 49–50]. Симптоматичным индикатором этого разрыва стал альтернативный логотип демократических сил – «феникс», где иероглифы «Гонконг» заменены иероглифами «всеобщее избирательное право» (кит. 普選) [6, p. 50]. Так бренд, унаследовавший визуальную форму эпохи Паттена, утратил ее гражданское содержание, фиксируя не преемственность, а институциональный разрыв.

Последующая траектория бренда описывает нисходящую кривую сведения ценностного мета-нарратива к функциональному маркетингу. Сжатие аппарата стратегического планирования – от 157 членов Комиссии при Д. Цанге (2005 г.) до 34 при Джоне Ли (2023 г., с исключительно экономическим мандатом) – наглядно отражает этот вектор [7, p. 35–36]. Концепт «Мирового города Азии» при последовательных администрациях вытеснялся «креативной столицей», «суперконнектором» и «умным городом», пока масштабная инициатива «Relaunch Hong Kong» (2020, с бюджетом 43,8 млн гонконгских долларов) не обернулась «полным провалом» на фоне падения территории с 80-го до 148-го места в Индексе свободы прессы RSF и с 29-го до 46-го в Индексе человеческой свободы [7, p. 37–40]. Финальной точкой этой редукции стала кампания «Hello Hong Kong» при Джоне Ли (2023 г., бюджет 2 млрд гонконгских долларов, с раздачей 500 000 бесплатных авиабилетов), как свидетельство окончательного перехода от ценностного нарратива к тактическому потребительскому маркетингу [7, p. 38–39].

Институциональная эрозия бренда разворачивалась на фоне глубокой трансформации гражданской идентичности, высветившей парадокс интеграции Гонконга с материковым Китаем, когда интеграционная политика не порождала ожидаемой лояльности, но стимулировала «постколониальную коренизацию» – конструирование политической субъектности через локальную культуру при одновременном отторжении как британского, так и материкового нарративов. По данным опроса политической культуры (май–сентябрь 2021 г., N = 3744), 54,64% респондентов идентифицировали себя как «гонконгцы», при этом культурная идентификация с Китаем (0,66 по шкале 0–1) на 20% превышала политическую лояльность китайскому государству (0,47), а лояльность Сингапуру и Тайваню (0,74) значительно опережала отношение к обеим метрополиям (0,61); 44,5% респондентов занимали нейтральные позиции, намерение эмигрировать подтвердили лишь 8,68% [17, p. 3–7]. Лингвистические данные показывают механизм коренизации с наибольшей аналитической точностью: владение путунхуа повышало лояльность материковому Китаю на 18,5%, однако высшее образование постколониальной эпохи давало парадоксальный эффект – культурный национализм рос при одновременном снижении политической лояльности государству на 6,4%, а владение английским языком увеличивало эмиграционные намерения на 12,5% [17, p. 7–9]. Критическим деструктором официального брендинга оставалось потребление независимых медиа – Apple Daily (закрытой 24 июня 2021 г.) и подобных ей изданий, подавляющее воздействие которых на все формы прогосударственной идентичности статистически превосходило консолидирующий эффект лояльных Пекину сил [17, p. 10].

Совокупность этих данных позволяет сформулировать ключевой аналитический вывод. Концепт «Мировой город Азии», сконструированный в 2001 г. на базе «Ценностей Центрального района» и лишенный укорененности в реальных демократических и гражданских институтах (именно тех, которые формировал и транслировал Паттен), оказался вытеснен одновременно сверху (редукцией к тактическим маркетинговым кампаниям) и снизу (кристаллизацией локальной идентичности, автономной по отношению к любому государственному центру). Этот результат ретроспективно подтверждает центральный тезис о структурной зависимости устойчивого территориального бренда от его укорененности в подлинных политических практиках: символический капитал, накопленный в кризисный период 1992–1997 гг. через «эффект переноса» харизмы Паттена, не был конвертирован в институциональную преемственность, и именно этот разрыв сформировал структурную уязвимость всех последующих брендинговых стратегий Гонконга.

Заключение. Проведенное исследование позволяет сформулировать центральный тезис, имеющий выраженное концептуальное значение для имиджелогии и политической теории транзита. Губернаторство К. Паттена явилось прецедентом инверсии дипломатического процесса, когда конституционная невозможность достичь договоренностей через традиционные каналы кулуарной дипломатии обратила институциональный тупик в ресурс символической политики. Персональная харизма, риторическая изобретательность и этос подотчетности лидера конвертировались через механизм «эффекта переноса» в суверенный ценностный нарратив территории, адресованный не переговорному контрагенту, а глобальной аудитории. Таким образом, трансформация дипломатии в символическую политику была не вынужденным отступлением, но полноценной стратегией конструирования места. Гонконг обрел глобальный бренд (верховенство права, политическую автономию, демократическую подотчетность) именно потому, что институциональный транзит был заблокирован.

С точки зрения теоретических импликаций настоящее исследование раскрывает принципиально важное соотношение между политическим лидерством и институциональной устойчивостью территориального бренда. Символический капитал, накопленный в период 1992–1997 гг., оказался структурно уязвимым именно в силу своей природы. Будучи конструктом, производным от персонального имиджа лидера, он не был конвертирован в самовоспроизводящиеся институты (независимую прессу, укорененные электоральные процедуры, автономную гражданскую сферу). Постколониальный «Brand Hong Kong» унаследовал визуальную форму эпохи Паттена, однако демонтировал ее гражданское содержание, переориентировавшись на «Ценности Центрального района». Последующая эрозия («материкизация») брендингового дискурса, редукция к потребительскому маркетингу, падение в ключевых индексах свободы) свидетельствует о фундаментальной закономерности: территориальный бренд, лишенный укорененности в подлинных политических практиках, деградирует от ценностной рамки к тактическому позиционированию.

Вместе с тем необходимо обозначить методологические ограничения исследования. Фокус на фигуре губернатора как агента брендинга, при всей аналитической продуктивности данного угла зрения, неизбежно сужает аналитический горизонт. Остается недостаточно исследованным китайский контр-дискурс как самостоятельная конкурентная система брендинга, риторические и институциональные механизмы которой заслуживают тщательного изучения. Хронологические рамки работы (1992–1997 гг.) позволяют с высокой степенью детализации реконструировать генезис символического капитала, однако оставляют в стороне долгосрочную постколониальную динамику как самостоятельный объект анализа. Перспективными векторами для последующих компаративных исследований представляются: 1) сравнительный анализ транзитных брендинговых стратегий в других деколонизируемых регионах (прежде всего в Макао и на территориях бывших британских владениях в Карибском бассейне) с целью выявления типологических закономерностей и уникальных черт гонконгского случая; 2) углубленное исследование механизмов постколониальной «коренизации» как автономного от государственного брендинга процесса конструирования идентичности; 3) системный анализ соотношения между языковой политикой и лояльностью, данные о котором в представленном исследовании приоткрывают один из наиболее аналитически значимых парадоксов интеграции Гонконга с материковым Китаем.

 Библиографический список 

  1. Hurst M. Britain’s Approach to the Negotiations over the Future of Hong Kong, 1979–1982 // The International History Review. 2022. Vol. 44, № 6. P. 1386–1401. DOI: https://www.doi.org/10.1080/07075332.2021.2024588
  2. Wong M.Y.H. Democratization as Institutional Change: Hong Kong 1992–2015 // Asian Journal of Comparative Politics. 2021. Vol. 6, № 1. P. 3–21. DOI: https://www.doi.org/10.1177/2057891119896424
  3. Chan M.K. Hong Kong: Colonial Legacy, Transformation, and Challenge // The ANNALS of the American Academy of Political and Social Science. 1996. Vol. 547. P. 11–23. DOI: https://www.doi.org/10.1177/0002716296547001002
  4. Папашвили Г.З. Эволюция политической системы Гонконга в 1842–2021 гг. : дис. … канд. ист. наук : 5.6.2 / Алтайский государственный университет. Томск, 2024.
  5. Shen S. Re-Branding without Re-Developing: Constraints of Hong Kong’s ‘Asia’s World City’ Brand (1997–2007) // The Pacific Review. 2010. Vol. 23, № 2. P. 203–224. DOI: https://www.doi.org/10.1080/09512741003624476
  6. Chu S. Y.-W. Brand Hong Kong: Asia’s World City as Method? // Visual Anthropology. 2011. Vol. 24, № 1–2. P. 46–58. DOI: https://www.doi.org/1080/08949468.2011.525484
  7. Tran E., Sautedé E. Hong Kong’s Place Branding from 1997 to 2024: From Self-Assurance to Aching Attempts to Come Back // China Perspectives. 2024. Vol. 137. P. 33–44. DOI: https://www.doi.org/10.4000/11y7p
  8. Veg S. The Rise of «Localism» and Civic Identity in Post-Handover Hong Kong: Questioning the Chinese Nation-State // The China Quarterly. 2017. Vol. 230. P. 323–347. DOI: https://www.doi.org/10.1017/S0305741017000571
  9. Steinhardt H.C., Li L.C., Jiang Y. The Identity Shift in Hong Kong since 1997: Measurement and Explanation // Journal of Contemporary China. 2018. Vol. 27, № 110. P. 261–276. DOI: https://www.doi.org/10.1080/10670564.2018.1389030
  10. Ingenhoff D., Klein S. A Political Leader’s Image in Public Diplomacy and Nation Branding: The Impact of Competence, Charisma, Integrity and Gender // International Journal of Communication. Vol. 12. P. 4507–4529.
  11. Байтурбаева А.Т. Категория «политический имидж лидера» в политологии // Вестник КГТУ. 2015. №2. С. 110–116.
  12. Окишева Х. С. Бренды политических лидеров: история и современность // Общество, человек, социальные институты в XXI веке. Вопросы социальной и политической модернизации : сборник научных статей. Вып. 2. СПб., 2021. С. 17–24.
  13. Алексеенко А.М. Влияние на отношения России и Японии национально-культурной специфики имиджей их политических лидеров : автореф. дис. … канд. полит. наук / МГУ им. М. В. Ломоносова. М., 2024. 29 с.
  14. Patten C. Our Next Five Years: The Agenda for Hong Kong. Governor’s Policy Address to the Legislative Council, 7 October 1992. Hong Kong: Government Printer, 1992. P 14–
  15. Patten C. East and West: China, Power, and the Future of Asia. New York: Random House / Times Books, 1998. 318 p.
  16. Patten C. The Hong Kong Diaries. London: Penguin Books, 2022. 672 p.
  17. Tang W., Hung J.S.Y., Ho B.Y.Y. Indigenization of Political Identity in Postcolonial Hong Kong // Frontiers in Political Science. 2022. Vol. 4. DOI: https://www.doi.org/10.3389/fpos.2022.837992
  18. Lam J.T.M. Sino-British Relations over Hong Kong during the Final Phase of Political Transition // International Studies. 1997. Vol. 34, Iss. 4. P. 427–444. DOI: https://www.doi.org/10.1177/0020881797034004004
➤